Мы впервые отметили День народного единства. Эта дата – хороший повод возродить в народном сознании память о трагедии разделённой Беларуси, о периоде, который закончился 17 сентября 1939 года.

Лучший способ преодолеть соблазн – поддаться ему

Независимая Польша появилась 11 ноября 1918 года. Её восточная граница была определена только в марте 1921 года Рижским мирным договором с Советской Россией и Советской Украиной. Белорусы на переговорах представлены не были.

Возрождённая Польша была составлена из территорий, ранее принадлежавших трём империям – Австро-Венгерской, Германской, Российской. Каждой из них был присущ свой экономический уклад, жизненный уровень, ряд политических свобод.

Предстояла титаническая задача – из таких разных территорий создать единое государство. Задача усугублялась тем, что чуть ли не половину населения составляли национальные меньшинства.

Как поступить с ними? Признать право на самобытное существование или взять курс на бескомпромиссную ассимиляцию?

Победил соблазн почувствовать себя господствующим народом, Прометеем, жертвенно несущим огонь цивилизации на полудикий Восток. Благо, было кому: почти половина белорусских и четверть украинских земель достались Польской республике.

В результате получили удручающую для страны ситуацию – на конец 1930-х национальные меньшинства зачастую стояли на враждебных государству позициях. Любить довоенную Польшу им было не за что.

Газета делает несчастным

Дед автора вспоминал, когда впервые он узнал о телевидении. В 30-е годы, из газетной статьи. Газету принёс брат и прочитал, что скоро в жизнь войдёт такое изобретение, которое позволит дома смотреть фильмы.  Отпадёт необходимость в кинотеатрах.

Однако, белорусской деревне прогресс не грозил. Беспросветная бедность была её спутником. Ещё в 30-х годах в сельском хозяйстве использовалась деревянная соха. Велосипед по стоимости был равен корове. Учиться в гимназии, тем более в университете, могли позволить себе единицы.

О лучшей жизни можно было узнать из газет, но такое чтение только обостряло чувство безнадёжности.

«Я не человек, я полешук...»

Социальное бесправие дополнялось национальным. Не допускались малейшие попытки роста национального самосознания. Понимая огромное влияние религии на крестьянские массы, поощрялось использование польского языка в православном богослужении и проповеди.

Если священник не знал государственного языка, мог использоваться местный диалект, но категорически запрещались литературные белорусский и украинский языки.

Чтобы преуменьшить в общественном сознании проблему национальных меньшинств, белорусы и украинцы искусственно делились на мелкие этнические группы.

В студенческие годы мне довелось держать в руках учебник географии Польши, 1919 года издания. Это было пособие по национальному превосходству и чванству. Досталось всем.

Полешуки, выделенные в отдельную этническую группу, без обиняков назывались самым забитым из славянских племен. «Я не человек, я полешук», – так, по словам автора, отзывались полешуки сами о себе.

Numerus nullus и numerus clausus

Белорусам и украинцам было просто закрыть дорогу к образованию – высокой платой за обучение. Но как поступать с теми, кого образно называли Народом Книги – евреями? Народом, который столетиями был поголовно грамотным? Вопрос денег здесь не стоял так остро, как у земледельцев, поэтому требовались другие препятствия.

Правые партии выступили с инициативой numerus clausus – ограничения числа евреев в университетах. После введения ограничений в дело пошла борьба за новую инициативу – numerus nullus – ноль евреев-студентов.

Было возвращено средневековое prawo lawkowe – сегрегация студентов-христиан и студентов-иудеев в аудитории. Евреям отводилась левая часть, христианам – правая .

Один из моих собеседников, в прошлом студент Виленского университета, вспоминал об «историческом» дне, когда стало действовать «право». Дело закончилось потасовкой. Поляки победили, заставили евреев признать нововведение. Но утром одного из польских активистов нашли утопленным в уборной.

Вспыхнули беспорядки. Конная полиция окружила университет, чтобы конфликт не перекинулся на город, но на территорию не вошла: ещё одно старинное правило запрещало полиции находиться в университетских стенах. На переговоры со своими студентами поехал ректор.

Непростые отношения с будущими братьями

Среди экспонатов школьного музея села Достоево Ивановского района есть банкнота Австро-Венгерской империи номиналом две кроны. Надписи крупным шрифтом выполнены на языках государствообразующих народов – немецком и венгерском. Шрифтом помельче – на языках других народов многонациональной империи. В том числе – кириллицей – по-украински: двi корони.

Украинцы в Австро-Венгрии обладали теми политическими правами, что и другие народы. В Польше они были низведены до состояния бесправного меньшинства. Борьба мирными методами была зачастую невозможна. В результате обыденностью Второй Речи Посполитой стал украинский терроризм.

Героиня популярного некогда польского фильма «Ва-банк-2» вспоминает, где она могла видеть пана начальника тюрьмы: «Возможно, на балу у светлой памяти министра Перацкого?»

Бронислав Перацкий, министр МВД, был убит украинскими националистами в 1934 году.

Сегодня Польша, Украина и Литва выступают солидарно по многим внешнеполитическим проблемам, в том числе и по «белорусскому вопросу».

В межвоенный период и польско-украинские, и польско-литовские отношения были далеки от идиллии. Иногда трения в отношениях едва не доходили до открытого конфликта.

Современник эпохи делился воспоминаниями об одном таком эпизоде.

В пограничном конфликте литовцы убили двух польских пограничников. После этого в Вильно приехал президент Рыдз-Смиглы. По словам собеседника, он «никогда в жизни не видел такого скопления людей». Десятки тысяч приветствовали президента возгласом: «Марш на Ковно! Марш на Ковно!». Так будущая литовская столица выражала отношение к литовской «Родине»..

«Риббентроп преподносит Улановой...»

Полыхает кремлевское золото

Дует с Волги степной суховей.

Вячеслав наш Михайлович Молотов

Принимает берлинских гостей.

Карта мира меняется заново,

Челядь пышный готовит банкет.

Риббентроп преподносит Улановой

Хризантем необъятный букет.

Так поэтическими строками обрисовал Александр Городницкий визит министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа в Москву. Результатом визита стало подписание Договора о дружбе и ненападении, широко известного под псевдонимом «Пакт Молотова- Риббентропа».

Однако, справедливости ради отметим, что прежде чем в Москве челядь банкет готовила, Риббентропа потчевали водкой и икрой на приемах в Варшаве, а дорожному маршалу Герману Герингу устраивали поистине королевские охоты в Беловежской пуще.

В довоенной Польше самые разные политики правого толка не скрывали своей симпатии к Адольфу Гитлеру. Историческим курьезом сегодня выглядит то, что непримиримые антагонисты имели схожие взгляды на немецкого фюрера.

Польской верхушке импонировал антисемитизм и антикоммунизм гитлеровского режима. Организация Украинских Националистов имела плотные контакты с немецкой разведкой. Надежды немногочисленных белорусских национал-социалистов были схожи с украинскими. «Гитлеризм – единственная наша надежда. Другим путём независимости не получим», – говорил Владислав Козловский, нацист, убитый впоследствии подпольщиками в Минске.

Вскоре польская верхушка разочаровала Гитлера своей неуступчивостью. Отношения охладели, но это не отменяет факт сотрудничества идейно близких режимов.

«Хитрой ведьмы нет в живых...»

Где-то десять лет назад моим соседом по больничной палате оказался девяностолетний дед. Слабовидящий в силу возраста, но сохранивший ясность рассудка. Оказалось, что в 1939 году он должен был пойти в выпускной класс варшавской гимназии N2. Я спросил, был ли он в Варшаве в те трагические дни. Ответом было: «Тогда дураков не было. Сидели по домам и ждали, кто первый подоспеет: большевики или немцы».

Опостылевшее государство никто защищать не хотел. А 17 сентября финал стал очевиден: Красная армия перешла границу. Это был реванш за поражение в 1920 году.

«Панской Польши нету больше, хитрой ведьмы нет в живых!» – писал в те дни Лебедев-Кумач.

«Хитрая ведьма», умудрившаяся нажить за два десятилетия массу внутренних и внешних врагов, исчезла с политической карты. Последующие несколько лет стали одними из самых трагических в исторической судьбе польского народа, который заплатил дорогую цену за авантюризм своей правящей элиты.

Слово “геноцид” известно широкой общественности с 1944 года, в то время как такая форма массового насилия над людьми появилась задолго до указанной даты. Белорусский народ подвергся геноциду еще сто лет назад, после заключения мирного Рижского договора.

Геноцид

В западной части Белоруссии польским правительством проводилась политика полонизации: запрещался родной язык, упразднялись школы, закрывались периодические издания, ликвидировались православные храмы.  Авторитарный режим Юзефа Пилсудского, называемый в историографии профашистским, жёстко контролировал ситуацию на белорусских землях, применяя в отношении людей репрессии и террор. Так, в 1934 году в городе Берёза-Картузская, что в 60 км от Кобрина,  польскими властями был создан один из самых жутких за всю историю XX века концлагерей. Даже то, что мы знаем теперь о гитлеровских лагерях смерти и о ГУЛАГе, не может заслонить собой правду о Берёзе-Картузской.

Теракт или провокация?

Поводом для создания лагеря стало убийство 15 июня 1934 года министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого. Исполнителем был член Организации украинских националистов Григорий Мацейко, действовавший, предположительно, по заданию Степана Бандеры. Польские власти как будто ждали повода: через 2 дня было подписано распоряжение, в котором сообщалось: «Лица, деятельность либо намерения которых дают основание допускать, что с их стороны грозит нарушение безопасности, покоя либо общественного порядка, могут подлежать задержанию и принудительному помещению в место изоляции, не предназначенное для лиц, подозреваемых либо арестованных в связи с преступлениями». Так в застенки дефензивы попали сотни белорусов, членов и сторонников Компартии Западной Белоруссии, лиц, находившихся в оппозиции к действовавшей власти.

Палачи

Решение об изоляции «неблагонадёжных» принимали общегражданские администрации на местах. Так, без суда и следствия, по произволу властей в концлагерь мог быть брошен любой житель Второй Речи Посполитой, которого заподозрили в инакомыслии. Оговаривалось только, что срок изоляции может достигать трех месяцев и затем продлеваться еще на столько же. Но это условие часто нарушалось.

Первый комендант лагеря Болеслав Гефнер прошел стажировку в немецких концлагерях, его последователь Камаля-Курганский сам отличался изощренным садизмом. Именно ему принадлежала идея использовать уголовников, чтобы терроризировать политических заключенных. Уголовники топтали их, били палками, заставляли целовать себе ноги.

Количество полицейских варьировалось от 64 в 1935 году до более 130 в начале 1939 года.  Они были вооружены огнестрельным оружием и резиновыми палками, которые применялись по любому поводу. Зверские побои практически были нормой. Курировал работу лагеря полесский воевода Вацлав Костэк-Бернацкий, известный своими садистскими наклонностями.

Встреча новичков

По прибытии в Березу-Картузскую узники попадали в атмосферу, способную разрушить человека морально и физически. Новоприбывших стригли наголо и облачали в робы с нашитыми на них лагерными номерами. Каждый заучивал наизусть правила поведения и был обязан слепо выполнять их. В случае непослушания применялись физическая сила, арест, карцер. К полицейским следовало обращаться «пане комендант», перемещаться по территории лагеря нужно было только бегом,  сохраняя при этом полное молчание. В случае сопротивления применялось оружие, за промедление при исполнении команды – побои.

Первые дни новички проводили в «карантине» – крохотной клетке, где не было никакой мебели, а цементный пол регулярно поливался водой. Днем узники стояли лицом к стене, а по ночам укладывались спать на голом полу. Пребывание в этой камере могло длиться две – три недели, в зависимости от того, как прибывали новые партии арестантов. На работы из «карантина» не водили, но муштровали по полной программе – заставляли заключенных часами делать изматывающие физические упражнения.

Распорядок дня

После «карантина» узников размещали в камерах по 20-40 человек в каждой. Посередине стояли дощатые нары, вдоль стен оставалось пространство в 1 м, окна были забиты досками.

Согласно распорядку, в 4.00 объявляли подъем, с 4.00 до 5.00 узники проводили уборку, с 5.00 до 5.30 получали завтрак, далее час уходил на перекличку, рапорт, контроль камер. С 6.30 до 17.00  с часовым перерывом на обед – работа, упражнения, затем  возвращение в бараки, перекличка, ужин, мытье посуды, приготовление ко сну. С 19.15 в лагере должна была установиться ночная тишина. Но в реальности режим был иным.

Ночью заключенных будили проверками. «Час сорок минут следовало отстоять, двадцать можно было посидеть на цементе. Смотреть нужно только вдоль своей постели и никуда в сторону. Смотреть в глаза другому – ни в коем случае. За выпущенное слово кому-либо из заключенных избивали палками до бессознания», – читаем в воспоминаниях бывшего узника А.Л. Кухарчука.

Воскресные и праздничные дни поначалу были для отдыха: можно было посидеть на полу возле нар. Но в 1938 году Костэк-Бернацкий придумал новую пытку. «С этого времени ни в воскресенье, ни в праздничные дни, а также все время, свободное от работы и занятий, уже не отдыхали, как раньше, около нар или под нарами, а стояли в двух шеренгах. Это было действительно мучение…» – писал бывший узник И.Г. Колесников.

Быт, способный убить

Для приёма пищи узник должен был в течение нескольких минут, вбежав в зал, взять свою порцию и съесть ее. Кто вбегал последним, уже не имел времени на еду. Рацион был крайне скудным и не соответствовал физическим нагрузкам.

Отправление естественных надобностей было превращено в еще одну физическую и психологическую пытку. В первые годы уборная  – комнатка площадью 12 кв. метров с умывальником и тремя отверстиями в полу – находилась на первом этаже арестантского блока. В нее одновременно загоняли целую камеру, 20-40 человек. По команде «раз, два, три, три с половиной, четыре» каждый из них обязан был расстегнуться, оправиться и застегнуться. Многие оправлялись прямо на пол, дежурные из числа заключенных должны были затем убирать помещение, но никаких инструментов для этого не имели. Позже с увеличением количества арестантов была сооружена уборная на улице. Это был выкопанный в земле глубокий ров, сверху которого лежали довольно узкие доски. Всходя на них, узники с трудом удерживали равновесие, многие падали в нечистоты.

Во время перекличек полицейские подсчитывали количество узников ударами палки. Направление в камеры также сопровождалось палками от стоявших в два ряда полицейских. Подгоняя арестантов, охранники приговаривали: «Прэндзэй, прэндзэй, хамы, быдло!».

Баня для заключенных была по субботам. Раздевшись во дворе, они гуськом подбегали под струю воды, затем в движении намыливали тело и попадали  под душ. Движение регулировалось полицейскими, которые с удовольствием избивали узников резиновыми палками, так как удары хорошо ложились на мокрые намыленные тела. Комплект одежды у каждого был один, поэтому после помывки заключённые при любой погоде ждали на улице, пока их робы пройдут дезинфекцию.

Воспитание трудом

Лагерные работы заключались в изнуряющем, часто бессмысленном труде. Арестанты рыли землю, дробили и перетаскивали камни, трамбовали дорогу, изготавливали бетонные плиты для мостовых. Лошадей в хозяйстве не было, вместо них в плуги, бороны, телеги, дорожные катки впрягали людей. Некоторые работы носили откровенно издевательский характер: например, копать рвы, а потом засыпать их обратно. Лука Волосюк из д. Батчи вспоминал, как  слабые, измождённые люди через силу носили тяжелые камни. Часто носилки ломались от тяжести, за это «вредительство» полицаи секли заключённых дубинками и отправляли «на компост». Глубокие ямы, залитые фекалиями, засыпались соломой, листьями и прочим мусором. В эти ямы вгоняли человек двадцать месить его. Перепачканные  работники не  имели права сменить одежду, принять  душ или даже помыть руки перед приёмом пищи.

Самым тяжелым наказанием был карцер. Заключенному в течение недели не давали ни еды, ни отдыха. Не было даже нар, только холодный и мокрый бетонный пол. Спать не позволялось, каждые два часа узник обязан был отвечать на запрос дежурного полицейского.

Муштра

Особо изощренной пыткой была так называемая «гимнастика», или «муштра». По нескольку часов в день узники на плацу занимались бессмысленными физическими упражнениями, направленными на то, чтобы довести человека до полного истощения: ходили гусиным шагом в полуприсевшем положении, или падали плашмя всем туловищем, или, став на полуприсест, вытянув руки вперед, стояли, пока не скажут: «Повстань!». Бывало, на плац выливались нечистоты, в которых узников часами заставляли ползать по-пластунски. Затем для занятий была сооружена так называемая «красная дорожка», засыпанная острыми кирпичными обломками. Полицейские называли её «дорожкой Сталина» и заставляли коммунистов на локтях и коленях, которые обдирались в кровь, ползти по ней к «вождю народов».

Сбой или закономерность?

За 5 лет существования концлагеря в Берёзе-Картузской через его адский конвейер прошло около 10 тысяч человек. Конец бесчинствам положил польский поход РККА в сентябре 1939 года. Красная армия, войдя на территорию Польши на 17-й день после начала Второй мировой войны, не заняла ни пяди собственно польской территории, а лишь вернула то, что панская Польша захватила в 1920 году, – Западную Украину и Западную Белоруссию. Охрана Берёзы-Картузской, не дожидаясь появления красноармейцев, разбежалась со страху. Заключённые разошлись по домам.

Меньше месяца осталось до праздника, на который мы сегодня смотрим под особым углом. 17 сентября, известный нам ранее как день воссоединения белорусского народа, в этом году получил статус Дня народного единства. Чтобы понять, чем эта дата значима для белорусов, необходимо обратиться к событиям столетней давности. «За польским часом» – проект, который помогает пролить свет на скрытые страницы истории взаимоотношений Беларуси и стран-соседей.

«Гиена Европы»

Перенесёмся на 100 лет назад, чтобы вспомнить обстоятельства появления Второй Речи Посполитой. Едва это государство появилось на карте, как его лидер Юзеф Пилсудский стал вести политику, направленную на расширение территории своей страны. Напал на разорённую гражданской войной и интервенцией советскую Россию, отхватив на востоке часть её территорий – Западную Украину, Западную Белоруссию, некоторые территории Литвы. Активные действия велись и на западе – на территориях с немецким населением. Затем у Австрии Польша отняла Галицию.

9 октября 1920 года польские войска захватили Вильно и Виленскую область, позже Польша добавила к своим приобретениям и часть земель Чехословакии.

Попытки Лиги Наций повлиять на ситуацию не возымели успеха. На доводы советского правительства, добивавшегося в то время мира с Польшей, команда Пилсудского также не реагировала. Мало того, буквально за день до подписания Рижского мирного договора все польские дипломатические миссии за границей получили указание всячески поддерживать враждебные Советской России элементы среди русских, украинцев, белорусов, жителей Кавказа, показав тем самым, что интересы польского государства простираются далеко за пределы своих границ.

Потерянное двадцатилетие

18 марта 1921 года был подписан Рижский мирный договор, и Польша превратилась почти в империю. Правда, поляки в ней составляли лишь 65% от общей численности населения. Зато армия Польши была одной из самых больших в Европе (насчитывала 700 тыс. человек), и с этим миру уже приходилось считаться.

Несколько слов о «гуманизме» Второй Речи Посполитой к взятым в плен в годы советско-польской войны красноармейцам. По сведениям 2-го (разведывательного) отдела Генштаба польской армии, «в феврале 1919 – октябре 1920 гг. в плен были взяты более 146 тыс. красноармейцев. Судьба десятков тысяч из числа этих людей крайне трагична – они погибли от нечеловеческих условий в концентрационных лагерях режима Пилсудского, появившихся в Европе намного раньше нацистских».

Отношение к военнопленным было чудовищным. Так, к примеру, доблестные польские кавалеристы использовали их как материал для отработки своих знаменитых сабельных ударов: выстраивали пленных красноармейцев по всему огромному кавалерийскому плацу и учились  со всего  плеча на полном скаку «разваливать до пояса» человека. Рубили безоружных и истощенных пленных «с налету, с повороту», нанося страшные раны, оправиться от которых жертве было тяжело, а то и разрубая от плеча до седалища. Гарнизоны польских кавалеристов стояли практически в каждом городишке.

В диссертации магистра исторических наук Богдана Кучика «Социально-политическое развитие Кобринского повета в межвоенный период (1921 – 1939 гг.)» (2016 г.)  читаем о позиции, которой придерживалось  правительство Польши по отношению к населению на присоединённых территориях: «Правительство Пилсудского проводило жесткую политику полонизации. Закрывались православные храмы, украинские и белорусские школы, культурные организации. К середине 1930-х годов 43% белорусов были безграмотными, а студентов-белорусов во всей Польше не насчитывалось и двухсот человек. В докладной записке белостокского воеводы Осташевского в Министерство внутренних дел Польши читаем: «Рано или поздно белорусское население подлежит полонизации. Оно представляет из себя пассивную массу, без широкого народного сознания, без собственных государственных традиций. Желая этот процесс ускорить, мы должны одолеть древнюю белорусскую культуру… В сельских волостях, где живет белорусское население, должна быть, безу-словно, поднята до высшего уровня материальная культура поляков. Это одно из принципиальных условий польской экспансии… Выражаясь кратко, наше отношение к белорусам может быть сформулировано так: мы желаем одного и настойчиво требуем, чтобы это национальное меньшинство думало по-польски – ничего взамен не давать и ничего не делать в ином направлении».

«Крэсам всходним»  pomoc nie jest potrzebna

Но не всё в государственной политике Польши складывалось гладко. Мощь и благополучие Второй Речи Посполитой подрывал мировой экономический кризис 1929–1933 годов. На территории Полесского воеводства, в состав которого входил Кобринский повет, в марте 1934 года число официальных безработных составило более 3,5 тыс. человек. Закрывались предприятия (только в Западной Белоруссии их количество уменьшилось на 41%), снижались объёмы производимой продукции, а сама она хоть и обесценилась, но покупать ее не представлялось возможным по причине отсутствия у крестьянства денег. Уровень жизни в «крэсах всходних»  (Западной Белоруссии – по польской терминологии)  снижался. Так, Полесское воеводство отличалось наименее развитой по сравнению с другими регионами Польской республики сетью путей сообщения (¾ территории воеводства не имели шоссейных дорог), отсутствием крупных предприятий, которые могли бы перерабатывать добываемое здесь сырьё и предоставлять значительное количество рабочих мест, слабой мелиорацией земель, высоким уровнем обед-нения и ростом недовольства среди крестьянства.

Виленская  газета  «Чырвоны сьцяг» так описала состояние дел в деревнях Кобринского повета: «У гэтым раёне сяляне ва многіх вёсках ня плацяць падаткаў. Многія маюць запазычанасьць па 150 злотых і не плацяць. Некалькі раз прыезджаў сэквэстратар, заходзіў у хату і апісваў палатно. У адной хаце, дзе ён хацеў забраць палатно, дзяўчына кінулася на сэквэстратара і пачалася бойка. Сэквэстратар паклікаў на дапамогу солтыса, але той адмовіўся. Сэквэстратара прагналі з хаты ды яшчэ па карку наклалі. На вуліцы дзеці ўсю дарогу кідалі ў яго каменьнямі, палкамі, гразьзю, так што сэквэстратар ледзь ад іх адбіўся. Многія вёскі гэтага раёну, як Андронава, Шыповічы, Ластаўкі па некалькі раз стаялі на ліцытацыі (Прим. – торгах), але гэтыя ліцытацыі не адбыліся, бо ніхто нічога не купляў».

Экономический кризис радикализировал политическую жизнь в воеводстве. Особую активность проявляла созданная в октябре 1923 года коммунистическая партия Западной Белоруссии (КПЗБ), что ужесточило и предпринимаемые властями антикоммунистические меры.

Партия действует

В Кобрине подпольно действовал районный комитет КПЗБ, проводя при этом большую пропагандистскую работу. Партия ставила целью активизировать национально-освободительное движение, выступала за ликвидацию помещичьего землевладения, передачу земли крестьянам, за объединение Западной Белоруссии с БССР. Деятельность носила системный характер, но всячески пресекалась польскими властями. Так, по случаю Международного Дня Молодежи, 1 сентября 1929 года  в деревне Мацы был организован «коммунистический поход», в котором, по подсчетам поветовой полиции, участвовало 50 девушек и юношей. Шествие дошло до деревни Острово. Увидев там полицейского, молодёжь разошлась. 2 сентября 1929 года в деревне Остромичи Королевские появился коммунистический транспарант, 7 ноября 1929 года подобное средство агитации кто-то разместил в селе Лыщики. Мыслящая в духе советской идеологии молодёжь устраивала сходки, собиралась под видом вечерок для бесед, чтения пропагандистской литературы. Так, в ночь с 20 на 21 апреля 1930 года в д. Новоселки в доме Макара Фисиюка проводилась подготовка к празднованию 1 Мая – готовились транспаранты, планировалось шествие по деревням, обсуждался сбор оружия.

Местные власти устраивали разгон таких мероприятий, обыски и постоянно подчёркивали необходимость создания антикоммунистической организации в Кобринском повете. Найденная во время обысков у активистов литература конфисковывалась властями, а виновные привлекались к ответственности. В список изъятых попали даже детские журналы «Мурзилка», «Искра», «Самолет», молодежное издание «Клубная сцена», большое количество советской литературы, причем не только политической, но и научно-технической, и даже такие книги, как «Народные сказки и пословицы», «Букварь для 1 класса «Большевик», рассказ Джека Лондона «Мечта Дебса».

Для борьбы с компартией и комсомолом использовались и радикальные пути. Так, 3 мая 1929 года за первомайский транспарант был арестован Иосиф Камарчук. 30 августа 1929 года арестован Платон Газук из деревни Пески. При обыске у него были найдены коммунистические листовки и транспарант.

18 октября был арестован Семен Комисарук из деревни Гуцки.

Конфидент – осведомитель

Польская полиция использовала практику засылки в ряды компартии своих агентов – конфидентов, которые передавали всю полученную ими информацию о деятельности коммунистов и комсомольцев. Так, конфидент Иван Орел сообщал о деятельности районного комитета КПЗБ в Жабинке. Согласно его данным, РК в этот период занимался накоплением оружия для самообороны и подготовкой демонстраций в связи с началом весенних сельскохозяйственных работ в помещичьих имениях. Конфидент Орел доложил полиции и о мероприятиях партийной ячейки, которые та готовила к 5 декабря – дню рождения Юзефа Пилсудского. Планировалось проводить массовки и рассказывать населению об истинных целях деятельности Пилсудского и польской политике в Западной Белоруссии, о планах Польши воевать против Советской России, используя в армии жителей «крэсов всходних». В том же донесении говорится и о том, что коммунисты критически оценивают планируемые правительством льготы – обещание по случаю дня рождения Пилсудского снизить цены на водку до 1 злотого (заметно ниже обычной цены) для отдельных категорий населения.

Конфидент сообщал также, что комсомольцы рассматривают службу в польской армии как средство обрести оружие и установить партийные контакты с жителями других регионов. По крайней мере, Ян Каплевич пообещал привезти из службы 2 револьвера и найти новые контакты по комсомольской линии.

Репрессии властей заканчивались и убийствами известных деятелей КПЗБ. Так, 4 апреля 1933 года полиция застрелила в Кобринском повете Сергея Богданчука (псевдоним «Женька»), члена Окружного комитета КПЗБ в Бресте.